3,1415926535897932384626433832795028841971...
Название: Дурная привычка
Автор: Kaiju in da house
Фандом: Пассивный римминг
Пейринг: Гайзлер/Готтлиб
Рейтинг: NC-17 (в этой главе PG-13)
Жанр: ангст, драма
Дисклеймер: отрекаюсь, не моё. Мои только сигареты, два чёрных русских и трава
Эйфория от победы сошла слишком быстро. Шаттердом неумолимо пустел - с каждым днём его покидало всё больше и больше народа, стремясь вернуться к своим семьям и к обычной работе. В итоге к концу июня в обеденное время по маршруту лаборатория - столовая можно было встретить максимум двух-трёх людей. В самой же столовой одновременно обедало примерно с дюжину, хотя раньше в зале было не протолкнуться даже в рабочее время.
Германн, ещё неделю назад отмучившийся со своими исследованиями, лениво паковал немногочисленный багаж. Не то, чтобы он не хотел уезжать, просто необходимость возвращаться в опустевший дом после долгих пяти лет отсутствия казалась слишком иррациональной.
Всё это время он в красках представлял, как вернётся к себе домой, сядет в любимое кресло за уже, казалось бы, родной письменный стол и кинет взгляд на стеллаж с покрывшимися пылью книгами. Вспомнит, каково это - тихая, размеренная жизнь, не нарушаемая слишком шумным соседом и выматывающей работой. Затем ляжет спать и наутро, почувствовав, что он наконец-то нормально выспался, забудет всё, что они пережили. На деле оказалось, что приятно было только мечтать об этом.
Забывать весь этот кошмар почему-то не хотелось. Здесь, в этом гигантском железном мешке, он чувствовал себя нужным, несмотря даже на то, что почти ни с кем не контактировал. Его наивное, не высказанное даже самому себе желание спасти чёртов мир и людей, которых он так ненавидел, реализовалось именно в Шаттердоме. И в кои то веки Германн признал, что уже не сможет нормально жить без чувства, что от его расчётов зависят человеческие жизни.
А особенно домой не хотелось после письма, которое он получил три месяца назад, за месяц до победы. Несмотря на то, что тронувшая когда-то холодное сердце математика любовь уже давно превратилась в привязанность, он даже представить себе не мог, что его жена когда-нибудь от него уйдёт. Это был самый настоящий удар в спину.
Он не мог возразить ей, да и не хотел - столько прожитых вместе лет и общий, пусть и не успевший на тот момент родиться, ребёнок давали повод уважать её хотя бы за то, что она терпела все его выходки, отвратительное настроение и, как итог, побег на закрытую базу.
Когда он уезжал, она ничего не говорила. Поджала губы точно так же, как делал сам Германн, когда нервничал, взяла его за свободную от трости руку и сжала холодные пальцы. Привстала на цыпочки и легонько коснулась губами его лба. Готтлиб положил трость на полку и обнял жену, стараясь не замечать её выступивших в уголках глаз слёз.
Именно такой Германн её и запомнил. Он хранил это воспоминание где-то в глубине подсознания, бережно извлекая его только когда было совсем уж невмоготу. Хранил, как выцветшую фотографию с потёртыми уголками, старую, имеющую ценность лишь для него одного и такую дорогую.
Сейчас, когда шок от новости практически сошёл, Готтлиб был только рад за жену - в глубине души он всегда желал ей лучшей участи, чем делить жизнь с неврастеничным калекой, который даже рождение собственного ребёнка пропустил. Но мысль о том, что когда он вернётся домой, жены с сыном там не будет, всё равно давила на него, заставляя окончательно упасть духом.
Именно поэтому Германн и паковал вещи так долго, тщательно складывая каждую рубашку, а затем разворачивая её и вешая на вешалку. Всё откладывал и откладывал свой уезд, будто надеясь, что всё вернётся на круги своя само собой.
***
Именно в таком состоянии его и нашёл взволнованный больше обычного Ньютон. Германн как раз ставил вновь опустевший чемодан в угол комнаты, когда Гайзлер без стука залетел в маленькое помещение, уселся на пустой письменный стол и начал болтать ногами.
Готтлиб знал, что биологу предлагали остаться на базе, чтобы изучать те останки, что вернулись в руки государства после смерти Ганнибала. А ещё он знал, что Ньютон отказался. Видимых причин на это не было; его любовь к кайдзю не потеряла свою силу, сам он после дрифта чувствовал себя прекрасно и никаких психических отклонений не заимел. Причина, по которой он решил уйти, была загадкой для математика, как, собственно, и большая часть того, что делал Гайзлер.
- Слушай, Герм, я тут вот спросить у тебя хотел… - биолог запнулся, стиснул пальцами край стола и, резко опустив голову вниз, чуть не уронил очки. Затем весь подобрался, распрямил напряженную спину и продолжил: - То, что я видел, когда мы были в дрифте, правда? Ну, то есть, понятно, что правда, но мне просто хотелось бы знать… ну… подробности.
- Ты про моё детство, про развод или про моё отношение к тебе? - болезненно поморщился Готтлиб.
Ну вот, теперь ещё и это.
- Про последнее, - съёжился Гайзлер. - Ты от меня уже неделю бегаешь, но я тебя поймал и, вроде как, хочу знать правду.
- По-моему, ты итак уже знаешь больше, чем нужно.
- Германн, я всего лишь пытаюсь понять тебя! - воскликнул Ньютон.
- Чего ты конкретно от меня добиваешься? - закатил глаза Готтлиб. - Статистической вероятности того, что я в тебе нуждаюсь? Я могу её высчитать и сказать тебе результаты примерно через полторы минуты. Правда, я боюсь, что результат будет неутешительным для тебя и твоего раздутого эго.
- Ты знаешь, что вероятность на самом деле велика.
Ньютон улыбался, но глаза его оставались серьёзными. Готтлиб открыл было рот, чтобы возразить, но передумал - спорить совершенно не хотелось. Хотелось спать, а ещё хотелось, чтобы всё было как раньше. Чтобы не было пустых и глупых “задушевных разговоров”, чтобы была бурная рабочая деятельность, когда пренебрегаешь всем - сном, едой и даже собственной гордостью, ради общего дела, и это не коробит.
- Герм, если бы мы не вошли в дрифт, ты бы так и молчал о том, что чувствуешь?
Германн дёрнул плечами, поджал губы и помолчал, не сразу находясь с ответом. Затем проговорил:
- Если ты не заметил, я вообще скуп на выражение эмоций.
Вот уже в сотый раз математик проклял больную идею вступить в дрифт вместе с Гайзлером. То, что он поневоле показал своему коллеге, заставляло его теперь мучиться от стыда и ненавидеть себя ещё больше, чем обычно.
- Зато я - нет. Если бы ты сказал мне раньше, возможно, сейчас всё было бы совершенно иначе.
Германн не был слепым: любовь и обожание Ньютона не стали для него чем-то удивительным, когда он увидел их во время дрифта. Зато его собственные чувства - глубокая привязанность и чёртова любовь, которые он прятал где-то в глубине своего сознания, были самым жестким образом выставлены наружу и продемонстрированы биологу. Сначала он буквально чувствовал отголоски чужой радости в своей голове, но затем, когда Гайзлер понял, что Готтлиб не собирается звать его на свидание или просить руки и сердца, они померкли точно так же, как и сам Ньютон, который даже улыбался теперь как-то вымученно.
- Что бы изменилось? - ехидно поинтересовался Германн.
- Не знаю. Что-то. Мы бы поговорили и может, ну...
- Разницы нет, сейчас или потом. Вот я, вот ты. И мы с тобой говорим. Что-то изменится после этого разговора?
- Не знаю, Германн. Я просто пытался тебя узнать.
- Если бы ты меня знал, то понял бы, что лучше всего меня не трогать.
- Это ты так указываешь мне на дверь? - нахмурился Ньютон.
- Да.
Гайзлер неуклюже соскочил со стола и быстрыми шагами пересёк комнату, закрыв дверь с той стороны и не отреагировав на Германново “Спокойной ночи, доктор Гайзлер”.
Математик поморщился и осел на кровать. Разумеется, он мог попытаться объяснить Ньютону, что они воспринимают любовь совершенно по разному, что любовь в его понимании не то, что синоним - это другая формулировка слова "привязанность". Что ему никогда не были нужны цветы, конфеты, походы в кино и слюнявые поцелуи (при мысли о последних Германна вообще затошнило). Даже физическую близость он воспринимал как уступку жене, которая почему-то очень этого хотела. Но ему никогда не давались такие разговоры, не удавалось правильно подобрать слова, совладать с интонациями, заставить собеседника понять, что конкретно он имеет ввиду. Поэтому теперь Германн в очередной раз сбегал, испугавшись, что Гайзлер воспримет его чувство по-своему и перейдёт к активным действиям. Лучше уж пусть думает, что Готтлиб действительно хочет, чтобы его оставили в покое.
Однако в глубине души всё равно скреблось иррациональное ощущение, что он поступил плохо, обидев попытавшегося помочь Ньютона.
***
К несчастью для Германна, Гайзлер не был дураком. Поэтому уже через полчаса он вернулся, снова забыв постучаться, но на этот раз сел не на стол, а на кровать, на которой полулежал Готтлиб, держа книгу в руках.
- Я почти тебе поверил! - возмущённо начал он. - Ну, почти поверил, что ты меня ненавидишь. А знаешь, что заставило меня задуматься? Чёртов дрифт, будь он неладен! Здесь и сейчас ты можешь врать мне, но в дрифте я видел тебя настоящего, и вот что, Германн: ты сколько угодно можешь пытаться убеждать меня в обратном, но я знаю, (ты слышишь?!) знаю, что я тебе нужен. Так что давай сюда свой мизинец и можешь ничего мне больше не говорить.
- Зачем тебе мой мизинец? - ошарашенно спросил Готтлиб, но руку послушно протянул.
Ньютон обхватил его мизинец своим и потряс руку:
- Чтобы больше не ссорились, - и добавил заговорщическим шепотом: - Русские научили.
- Господи, какой же ты ребёнок, - не смог сдержать улыбки Германн.
- Зато ты больно взрослый, - буркнул “ребёнок”, нагло усаживаясь буквально в паре дюймов от коллеги, облокачиваясь о спинку кровати и заглядывая в его книгу. - Ты это… - Ньютон рассеянно взъерошил волосы. - Если не хочешь о чём-то разговаривать, то просто скажи, ладно?
- Попробую.
- Тогда можно вопрос? - воодушевился Гайзлер. Готтлиб хотел сказать “нет”, но почему-то кивнул. - А почему твоя жена от тебя ушла? Я видел воспоминания о письме в дрифте, но я не вникал.
- Я первый уехал на неопроеделённый срок.
- Но ушла-то она почему?
- А почему, с моим-то характером, от меня все уходят? - изогнул брови Германн.
- Ну я же остаюсь.
- Потому что это ты.
- Ну хорошо, ладно. Тогда я задам другой вопрос - почему она была с тобой?
- Я… - Готтлиб запнулся. - Не знаю. Любила, быть может. Она вообще выдающаяся женщина. И очень терпеливая. Но её терпение всё же закончилось.
- Слушай… - Ньютон снял очки, повертел их в руках, затем вернул обратно на нос. - Ты, главное, не падай духом, ты себе обязательно кого-нибудь найдёшь.
- Серьёзно? - невесело усмехнулся Готтлиб.
- Да даже если и не найдёшь, ты же женат на своих формулах, так?
- Гайзлер, меня не нужно утешать, я в порядке, - мученическим тоном заверил Германн.
- Знаю я, как ты в порядке. Сегодня ты в порядке, через неделю - в порядке, а месяц спустя тебя из петли достают, потому что тебе слишком скучно, тоскливо и совсем не с кем поговорить. Я этого не хочу, правда.
- Опуская тот факт, что то, что ты только что сказал - полный бред, что ты предлагаешь?
- Я хочу у тебя пожить, - честно признался Гайзлер. - Буду тебя развлекать и раздражать, как всегда. Можно?
Германн едва книгу не выронил от удивления. Зачем биологу это нужно? Зачем ему вообще нужен никчемный калека со скверным характером и кучей комплексов напополам с фобиями? Или это одно из проявлений “любви в понимании Гайзлера”?
- Я подумаю, - пробормотал Готтлиб.
В ответ Ньютон широко улыбнулся, вытащил книгу из нервно подрагивающих пальцев Германна и беззастенчиво начал читать, не сильно заботясь о том, что она открыта примерно на середине, а о начале он не имеет ни малейшего представления.
А Германн действительно задумался. Попытался взвесить все “за” и “против”, отметил, что негативных сторон вопроса было в разы больше, прислушался к голосу разума, который буквально вопил: “Попробуй только согласиться, он тебя из собственного дома своей безалаберностью и неряшливостью выгонит. А дом спалит”. Только гениальный математик не учёл одного - где-то в глубине души он согласился ровно в тот момент, как Ньютон выпалил своё предложение.
- Ты будешь мусорить в моём доме, - пробормотал он, заставив Гайзлера поднять голову, а затем широко улыбнуться.
- Это единственное, что тебя останавливает? Тогда я не буду, честно! Так всё таки можно?
Германн кивнул с лицом человека, который идёт на великое одолжение, и тут же был сжат в охапку. Ньютон довольно сопел ему в ухо, а Готтлиб пытался понять, привык он за пять лет к таким извращениям над собственным телом или всё же нет. Наконец, Гайзлер отпустил математика и вновь уткнулся в книгу, кажется, не собираясь уходить из постели, комнаты и жизни Германна.
- Эй, - недовольно нахмурился тот. - Это моя книга. И я её читаю.
- Ну не жмотись, - протянул биолог. - Интересно же!
- Хочешь, дам потом почитать.
- Не хочу потом, - заметил углубившийся в чтение Ньютон. - Мне сейчас хочется.
В ответ Готтлиб ткнул пальцем в выключатель, погружая комнату во тьму.
Гайзлер расхохотался.
Читать первую главу >>
Автор: Kaiju in da house
Фандом: Пассивный римминг
Пейринг: Гайзлер/Готтлиб
Рейтинг: NC-17 (в этой главе PG-13)
Жанр: ангст, драма
Дисклеймер: отрекаюсь, не моё. Мои только сигареты, два чёрных русских и трава
Пролог
Эйфория от победы сошла слишком быстро. Шаттердом неумолимо пустел - с каждым днём его покидало всё больше и больше народа, стремясь вернуться к своим семьям и к обычной работе. В итоге к концу июня в обеденное время по маршруту лаборатория - столовая можно было встретить максимум двух-трёх людей. В самой же столовой одновременно обедало примерно с дюжину, хотя раньше в зале было не протолкнуться даже в рабочее время.
Германн, ещё неделю назад отмучившийся со своими исследованиями, лениво паковал немногочисленный багаж. Не то, чтобы он не хотел уезжать, просто необходимость возвращаться в опустевший дом после долгих пяти лет отсутствия казалась слишком иррациональной.
Всё это время он в красках представлял, как вернётся к себе домой, сядет в любимое кресло за уже, казалось бы, родной письменный стол и кинет взгляд на стеллаж с покрывшимися пылью книгами. Вспомнит, каково это - тихая, размеренная жизнь, не нарушаемая слишком шумным соседом и выматывающей работой. Затем ляжет спать и наутро, почувствовав, что он наконец-то нормально выспался, забудет всё, что они пережили. На деле оказалось, что приятно было только мечтать об этом.
Забывать весь этот кошмар почему-то не хотелось. Здесь, в этом гигантском железном мешке, он чувствовал себя нужным, несмотря даже на то, что почти ни с кем не контактировал. Его наивное, не высказанное даже самому себе желание спасти чёртов мир и людей, которых он так ненавидел, реализовалось именно в Шаттердоме. И в кои то веки Германн признал, что уже не сможет нормально жить без чувства, что от его расчётов зависят человеческие жизни.
А особенно домой не хотелось после письма, которое он получил три месяца назад, за месяц до победы. Несмотря на то, что тронувшая когда-то холодное сердце математика любовь уже давно превратилась в привязанность, он даже представить себе не мог, что его жена когда-нибудь от него уйдёт. Это был самый настоящий удар в спину.
Он не мог возразить ей, да и не хотел - столько прожитых вместе лет и общий, пусть и не успевший на тот момент родиться, ребёнок давали повод уважать её хотя бы за то, что она терпела все его выходки, отвратительное настроение и, как итог, побег на закрытую базу.
Когда он уезжал, она ничего не говорила. Поджала губы точно так же, как делал сам Германн, когда нервничал, взяла его за свободную от трости руку и сжала холодные пальцы. Привстала на цыпочки и легонько коснулась губами его лба. Готтлиб положил трость на полку и обнял жену, стараясь не замечать её выступивших в уголках глаз слёз.
Именно такой Германн её и запомнил. Он хранил это воспоминание где-то в глубине подсознания, бережно извлекая его только когда было совсем уж невмоготу. Хранил, как выцветшую фотографию с потёртыми уголками, старую, имеющую ценность лишь для него одного и такую дорогую.
Сейчас, когда шок от новости практически сошёл, Готтлиб был только рад за жену - в глубине души он всегда желал ей лучшей участи, чем делить жизнь с неврастеничным калекой, который даже рождение собственного ребёнка пропустил. Но мысль о том, что когда он вернётся домой, жены с сыном там не будет, всё равно давила на него, заставляя окончательно упасть духом.
Именно поэтому Германн и паковал вещи так долго, тщательно складывая каждую рубашку, а затем разворачивая её и вешая на вешалку. Всё откладывал и откладывал свой уезд, будто надеясь, что всё вернётся на круги своя само собой.
***
Именно в таком состоянии его и нашёл взволнованный больше обычного Ньютон. Германн как раз ставил вновь опустевший чемодан в угол комнаты, когда Гайзлер без стука залетел в маленькое помещение, уселся на пустой письменный стол и начал болтать ногами.
Готтлиб знал, что биологу предлагали остаться на базе, чтобы изучать те останки, что вернулись в руки государства после смерти Ганнибала. А ещё он знал, что Ньютон отказался. Видимых причин на это не было; его любовь к кайдзю не потеряла свою силу, сам он после дрифта чувствовал себя прекрасно и никаких психических отклонений не заимел. Причина, по которой он решил уйти, была загадкой для математика, как, собственно, и большая часть того, что делал Гайзлер.
- Слушай, Герм, я тут вот спросить у тебя хотел… - биолог запнулся, стиснул пальцами край стола и, резко опустив голову вниз, чуть не уронил очки. Затем весь подобрался, распрямил напряженную спину и продолжил: - То, что я видел, когда мы были в дрифте, правда? Ну, то есть, понятно, что правда, но мне просто хотелось бы знать… ну… подробности.
- Ты про моё детство, про развод или про моё отношение к тебе? - болезненно поморщился Готтлиб.
Ну вот, теперь ещё и это.
- Про последнее, - съёжился Гайзлер. - Ты от меня уже неделю бегаешь, но я тебя поймал и, вроде как, хочу знать правду.
- По-моему, ты итак уже знаешь больше, чем нужно.
- Германн, я всего лишь пытаюсь понять тебя! - воскликнул Ньютон.
- Чего ты конкретно от меня добиваешься? - закатил глаза Готтлиб. - Статистической вероятности того, что я в тебе нуждаюсь? Я могу её высчитать и сказать тебе результаты примерно через полторы минуты. Правда, я боюсь, что результат будет неутешительным для тебя и твоего раздутого эго.
- Ты знаешь, что вероятность на самом деле велика.
Ньютон улыбался, но глаза его оставались серьёзными. Готтлиб открыл было рот, чтобы возразить, но передумал - спорить совершенно не хотелось. Хотелось спать, а ещё хотелось, чтобы всё было как раньше. Чтобы не было пустых и глупых “задушевных разговоров”, чтобы была бурная рабочая деятельность, когда пренебрегаешь всем - сном, едой и даже собственной гордостью, ради общего дела, и это не коробит.
- Герм, если бы мы не вошли в дрифт, ты бы так и молчал о том, что чувствуешь?
Германн дёрнул плечами, поджал губы и помолчал, не сразу находясь с ответом. Затем проговорил:
- Если ты не заметил, я вообще скуп на выражение эмоций.
Вот уже в сотый раз математик проклял больную идею вступить в дрифт вместе с Гайзлером. То, что он поневоле показал своему коллеге, заставляло его теперь мучиться от стыда и ненавидеть себя ещё больше, чем обычно.
- Зато я - нет. Если бы ты сказал мне раньше, возможно, сейчас всё было бы совершенно иначе.
Германн не был слепым: любовь и обожание Ньютона не стали для него чем-то удивительным, когда он увидел их во время дрифта. Зато его собственные чувства - глубокая привязанность и чёртова любовь, которые он прятал где-то в глубине своего сознания, были самым жестким образом выставлены наружу и продемонстрированы биологу. Сначала он буквально чувствовал отголоски чужой радости в своей голове, но затем, когда Гайзлер понял, что Готтлиб не собирается звать его на свидание или просить руки и сердца, они померкли точно так же, как и сам Ньютон, который даже улыбался теперь как-то вымученно.
- Что бы изменилось? - ехидно поинтересовался Германн.
- Не знаю. Что-то. Мы бы поговорили и может, ну...
- Разницы нет, сейчас или потом. Вот я, вот ты. И мы с тобой говорим. Что-то изменится после этого разговора?
- Не знаю, Германн. Я просто пытался тебя узнать.
- Если бы ты меня знал, то понял бы, что лучше всего меня не трогать.
- Это ты так указываешь мне на дверь? - нахмурился Ньютон.
- Да.
Гайзлер неуклюже соскочил со стола и быстрыми шагами пересёк комнату, закрыв дверь с той стороны и не отреагировав на Германново “Спокойной ночи, доктор Гайзлер”.
Математик поморщился и осел на кровать. Разумеется, он мог попытаться объяснить Ньютону, что они воспринимают любовь совершенно по разному, что любовь в его понимании не то, что синоним - это другая формулировка слова "привязанность". Что ему никогда не были нужны цветы, конфеты, походы в кино и слюнявые поцелуи (при мысли о последних Германна вообще затошнило). Даже физическую близость он воспринимал как уступку жене, которая почему-то очень этого хотела. Но ему никогда не давались такие разговоры, не удавалось правильно подобрать слова, совладать с интонациями, заставить собеседника понять, что конкретно он имеет ввиду. Поэтому теперь Германн в очередной раз сбегал, испугавшись, что Гайзлер воспримет его чувство по-своему и перейдёт к активным действиям. Лучше уж пусть думает, что Готтлиб действительно хочет, чтобы его оставили в покое.
Однако в глубине души всё равно скреблось иррациональное ощущение, что он поступил плохо, обидев попытавшегося помочь Ньютона.
***
К несчастью для Германна, Гайзлер не был дураком. Поэтому уже через полчаса он вернулся, снова забыв постучаться, но на этот раз сел не на стол, а на кровать, на которой полулежал Готтлиб, держа книгу в руках.
- Я почти тебе поверил! - возмущённо начал он. - Ну, почти поверил, что ты меня ненавидишь. А знаешь, что заставило меня задуматься? Чёртов дрифт, будь он неладен! Здесь и сейчас ты можешь врать мне, но в дрифте я видел тебя настоящего, и вот что, Германн: ты сколько угодно можешь пытаться убеждать меня в обратном, но я знаю, (ты слышишь?!) знаю, что я тебе нужен. Так что давай сюда свой мизинец и можешь ничего мне больше не говорить.
- Зачем тебе мой мизинец? - ошарашенно спросил Готтлиб, но руку послушно протянул.
Ньютон обхватил его мизинец своим и потряс руку:
- Чтобы больше не ссорились, - и добавил заговорщическим шепотом: - Русские научили.
- Господи, какой же ты ребёнок, - не смог сдержать улыбки Германн.
- Зато ты больно взрослый, - буркнул “ребёнок”, нагло усаживаясь буквально в паре дюймов от коллеги, облокачиваясь о спинку кровати и заглядывая в его книгу. - Ты это… - Ньютон рассеянно взъерошил волосы. - Если не хочешь о чём-то разговаривать, то просто скажи, ладно?
- Попробую.
- Тогда можно вопрос? - воодушевился Гайзлер. Готтлиб хотел сказать “нет”, но почему-то кивнул. - А почему твоя жена от тебя ушла? Я видел воспоминания о письме в дрифте, но я не вникал.
- Я первый уехал на неопроеделённый срок.
- Но ушла-то она почему?
- А почему, с моим-то характером, от меня все уходят? - изогнул брови Германн.
- Ну я же остаюсь.
- Потому что это ты.
- Ну хорошо, ладно. Тогда я задам другой вопрос - почему она была с тобой?
- Я… - Готтлиб запнулся. - Не знаю. Любила, быть может. Она вообще выдающаяся женщина. И очень терпеливая. Но её терпение всё же закончилось.
- Слушай… - Ньютон снял очки, повертел их в руках, затем вернул обратно на нос. - Ты, главное, не падай духом, ты себе обязательно кого-нибудь найдёшь.
- Серьёзно? - невесело усмехнулся Готтлиб.
- Да даже если и не найдёшь, ты же женат на своих формулах, так?
- Гайзлер, меня не нужно утешать, я в порядке, - мученическим тоном заверил Германн.
- Знаю я, как ты в порядке. Сегодня ты в порядке, через неделю - в порядке, а месяц спустя тебя из петли достают, потому что тебе слишком скучно, тоскливо и совсем не с кем поговорить. Я этого не хочу, правда.
- Опуская тот факт, что то, что ты только что сказал - полный бред, что ты предлагаешь?
- Я хочу у тебя пожить, - честно признался Гайзлер. - Буду тебя развлекать и раздражать, как всегда. Можно?
Германн едва книгу не выронил от удивления. Зачем биологу это нужно? Зачем ему вообще нужен никчемный калека со скверным характером и кучей комплексов напополам с фобиями? Или это одно из проявлений “любви в понимании Гайзлера”?
- Я подумаю, - пробормотал Готтлиб.
В ответ Ньютон широко улыбнулся, вытащил книгу из нервно подрагивающих пальцев Германна и беззастенчиво начал читать, не сильно заботясь о том, что она открыта примерно на середине, а о начале он не имеет ни малейшего представления.
А Германн действительно задумался. Попытался взвесить все “за” и “против”, отметил, что негативных сторон вопроса было в разы больше, прислушался к голосу разума, который буквально вопил: “Попробуй только согласиться, он тебя из собственного дома своей безалаберностью и неряшливостью выгонит. А дом спалит”. Только гениальный математик не учёл одного - где-то в глубине души он согласился ровно в тот момент, как Ньютон выпалил своё предложение.
- Ты будешь мусорить в моём доме, - пробормотал он, заставив Гайзлера поднять голову, а затем широко улыбнуться.
- Это единственное, что тебя останавливает? Тогда я не буду, честно! Так всё таки можно?
Германн кивнул с лицом человека, который идёт на великое одолжение, и тут же был сжат в охапку. Ньютон довольно сопел ему в ухо, а Готтлиб пытался понять, привык он за пять лет к таким извращениям над собственным телом или всё же нет. Наконец, Гайзлер отпустил математика и вновь уткнулся в книгу, кажется, не собираясь уходить из постели, комнаты и жизни Германна.
- Эй, - недовольно нахмурился тот. - Это моя книга. И я её читаю.
- Ну не жмотись, - протянул биолог. - Интересно же!
- Хочешь, дам потом почитать.
- Не хочу потом, - заметил углубившийся в чтение Ньютон. - Мне сейчас хочется.
В ответ Готтлиб ткнул пальцем в выключатель, погружая комнату во тьму.
Гайзлер расхохотался.
Читать первую главу >>